 |
|
-- Только не для меня. -- В голосе Неда послышалось легкое раздражение. Мэдвиг побренчал в кармане монетами. -- Как сегодня, крупная игра?..
Хэммет Дэшил (Hammett Dashiell)
«Стеклянный ключ»
Стекло бьется в окне под нами. Окно взрывается осколками сбоку здания, потом появляется шкаф для бумаг, большой, как чЈрный холодильник, - прямо под..
Чак Паланик (Charles Michael Palahniuk)
«Бойцовский клуб (пер. А. Егоренков)»
ись над столом, глубоко -- "Я должен с нею связаться" -- я пытался стрельнуть в нее радостным взглядом сексуальным взглядом на который она так и не догадалась поднять голову или уви..
Джек Керуак (Jack Kerouac)
«Подземные»
Другие книги автора:
Немецкий писатель Lion Feuchtwanger:
Я немало повидал на своем веку. Страны и люди, успех и неуспех, тяжелое и сравнительно благополучное материальное положение, война, немецкая военная дисциплина, арест в Тунисе, дни революции и реакции в непосредственной близости от тех, кто руководил событиями. Однако я не думаю, чтобы эти внешние обстоятельства оставили глубокий след в моем творчестве. Я пробовал свои силы в разных видах поэзии: в драме и в эпическом романе, в комедии,- и на самом разнообразном материале, обращаясь к истории, к политике, к широким и узким темам современности. Мне часто говорили, что меня нельзя подвести под какую-либо формулу, отнести к какой-либо школе. Но оглядывая ныне, в сорок два года, в зените своего жизненного пути, все, что я сделал, и пытаясь найти какой-то общий знаменатель, какую-то общую линию, связывающую мои книги со мной, с моей жизнью и друг с другом,- я думаю, что, при всей своей кажущейся разнице между ними, я всегда писал только одну книгу, книгу о человеке, поставленном между действием и бездействием, между властью и познанием.
Спору нет, сравнивая свое довоенное творчество с послевоенным, я замечаю кое-какие различия. Но мне думается, что война не внесла в мое творчество нового содержания. Стихотворение, напечатанное мною в конце 1914 года в якобсоновской "Шаубуне",- кажется, это были первые революционные стихи, опубликованные в Германии,- я смог без каких-либо изменений сделать лейтмотивом революционной драмы, написанной в 1919 году. Однако война вызвала значительные динамические перемены в моей писательской деятельности, она избавила меня от вкусовщины, от черезмерно высокой оценки формально-эстетического элемента, нюанса и научила меня смотреть в корень. Я понял, что никакое индивидуальное видение мира, даже если оно с формально-артистической стороны и совершенно, не может быть конечной целью искусства. И еще я научился весьма скептически относиться к компромиссам, которых требует драма. Война расширила мой кругозор, она отучила меня судорожно копаться в самом себе.
В Германии мне жилось не так-то легко, за границей я добился литературного признания раньше, чем на родине. И слава богу. Ибо благодаря этому я сохранил независимость от литературного окружения и сумел уберечь свои мерила от обусловленности местной модой и границами определенной страны. Трое из моих современников оказали на меня очень большое влияние, знакомство с их творчеством изменило мою работу. Генрих Манн изменил мою интонацию, Деблин - мой повествовательный, Брехт - мой драматический стиль.
Если что-либо меня поражало, то это явная неодинаковость людей до войны и после нее. И явная их одинаковость. Я испугался, увидев, что многие мои современники, пройдя через войну, нисколько не изменились, а дикая, варварская деловитость тех, кто возвысился благодаря войне, меня не раз отталкивала. Я пытался понять и тех, что ушли в свою скорлупу, и тех, что почти слепо бросались в водоворот новых событий. Преодолеть противоречие между послевоенным временем и довоенным, внутренне перерасти разрыв между эпохами - это, по-моему, самая трудная задача. Большую ее часть мне еще предстоит выполнить.
Источник:http://www.litera.ru/stixiya/articles/76.html
Тем временем:
... Это ни в какой мере не скажется на моей работе в качестве клерка и
не помешает мне носить тяжелые конторские книги".
Я не получил ни одного ответа на письмо с этим чистосердечным
признанием, и долго не мог понять, в чем дело, пока наконец отец,
встревоженный отсутствием ответов, сам не прочел одно из моих писем.
Отец долго держал письмо в руках, затем перевернул его и поглядел на
обратную сторону, как будто и ее вид имел значение. Потом он опустил письмо
на стол, подошел к кухонному окну и уставился на опоясывавшие горизонт
голубые горы, гряда которых подходила вплотную к прилегавшему к дому
пологому фруктовому саду.
Отец снял этот дом у подножья лесистых холмов в двенадцати милях от
Мельбурна специально, чтобы дать мне возможность изучать бухгалтерию. Когда
мы еще жили в зарослях, я по конкурсу получил стипендию в одном коммерческом
колледже в Мельбурне, и это событие показалось моему отцу своего рода
залогом моих грядущих успехов; он не сомневался, что в недалеком будущем
видные бизнесмены станут добиваться моих услуг.
Сейчас он столкнулся с действительностью и присматривался к ней с
недоверием и затаенной неприязнью, поскольку действительность эта обрушилась
на него неожиданно и противоречила всем его представлениям о жизни. Понятия
равенства и товарищества - духовные ценности, которые он впитал с детства в
далеких зарослях и которые казались ему незыблемой основой человеческого
поведения - теперь пошатнулись из-за отношения людей к его сыну. В моих
рассказах о встречах с бизнесменами от него не ускользала ни одна
подробность.
Он обернулся ко мне и сказал:
- Я бы на твоем месте выбросил слова насчет костылей. Видишь ли...
понимаешь... Главное, добиться личной встречи - тогда, мне думается, все
устроится.
Мне это показалось нечестным.
- Рано или поздно они все равно узнают. Почему же мне не предупредить
их заранее? Если кто-то, кого я не предупредил заранее, пригласит меня для
беседы, я буду чувствовать себя обманщиком, - сказал я...
